anabella: (цц)
Я знаю, что будет в конце.

В сиром и стылом девяносто проклятом году около цирка на Воробьёвых горах женщина продавала самопальные игрушки, призывно и устало крича: «Обезьяночки!.. Обезьяночки!..» Игрушка была страшненькая — кусочек чёрного меха, проволочные лапки и гипсовая, грубо разрисованная мордочка, непонято как вообще державшаяся, и привязанная тоненькая длинная резиночка, призванная оживлять невзрачную безделушку.

Я больше двадцати лет хранила возникшую тогда эмоцию, а расшифровать смогла недавно. Она про то, что это ведь мы и есть — кривоватые, бессмысленные, дурацкие, недолговечные и очень-очень жалкие существа, и ничего дороже на всём белом свете нету, прижать и не отдавать, бежать через жуткую ночную чащу, убивать десятками и умирать тысячекратно — за этот никчёмный комок плоти, и всё это безнадёжно, всё вотще — потому что ты такое же беспомощное и убогое жалкое существо.

И с тех пор, с самого детства, я знаю, что будет в конце — не этот эйфоричный свет в туннеле, и вовсе не банька с пауками, нет-нет. В абсолютной извечной Пустоте будет только образ, выраженный даже не картинкой (слишком уж тяжеловесно), а звуком — женским голосом с дребезжащей интонацией, монотонно и обречённо выкрикивающим где-то вдалеке: «Обезьяночки!.. Обезьяночки!..»


anabella: (да)
Одна неделя. Две недели. Больше двух недель. Ну сколько можно уже? Уже не должно быть. А оно есть. И не отпускает. Это сквозная дырка. Это неизбывно. Это больно — навсегда.

Нет-нет, я вполне похожа на обычного человека. Я могу смеяться, гулять, собирать бисер в цветочки. Мне нравится всё то же, что и прежде. Я только не могу вязать, читать и слушать музыку. Надеюсь, это исправится. Это, наверное, как раз те занятия, что подсознательно воспринимаются «как будто ничего не случилось». А на самом-то деле ведь случилось. И на самом-то деле больше всего хочется продать квартиру, вырвать из памяти этот ноябрь, венчающий двадцать лет незаметного счастья, и уехать жить туда, где ничто не напоминает. Где, может быть, не придётся плакать перед сном.

Нет-нет, у меня всё обычно. У меня гениальный мужчина, замечательные друзья (перед которыми я совершенно не хочу извиниться за то, что не отвечаю на звонки, и которым я ничего не хочу рассказать), даже мама прилично ведёт себя. У меня всё на месте. На месте у меня всё. Кроме головы.




Ниоткуда. Низачем. Нелогично, неуместно, неконструктивно вовсе. И неизбывно. Придётся, значит, как-то привыкнуть. Осознать, что к этому нельзя было подготовиться. Смириться, что это теперь так всегда. Живут же люди с хроническими болями в каком-нибудь внутреннем органе. Или — с фантомными болями в отрезанной ноге.



anabella: (цц)
При соответствующих внешних обстоятельствах или же без всякой их помощи — почему который ноябрь вдруг непременно накрывает чувством, будто я довольно давно уже умерла, а догадываться об этом начала только сейчас.



Подарки

Saturday, 22 August 2009 20:03
anabella: (цц)
У меня высокие претензии к этой реальности. Когда мне плохо, я хочу не просто умереть — умереть это как-то обыденно. Нет, когда меня накрывает по-настоящему запредельным отчаянием, всё, чего я хочу из последних яростных сил души — чтобы меня не было и вообще никогда не существовало. Ни сотой доли секунды чудовищной непереносимой жизни, прошедшей на этой планете. Тотальное небытие в любую сторону времени и пространства. Это кажется мне единственно возможным высвобождением из ледяного чёрного ужаса, затопляющего мою вселенную.



Иногда ты пишешь такие смски, которым невозможно банально обрадоваться. И почувствовать себя счастливой тоже как-то неподходяще. Потому что больше всего их текст похож на прямой удар (возможно даже, на тот известный удар бамбуковой палкой, вслед за которым ученик непременно обретает просветление). И после пятнадцатиминутной вечности, которую я провожу в безмыслии, с ищущей выхода нежностью уткнувшись лбом в телефон, первое, что возникает в ослепительно сияющей пустоте — знание, что меня не существует. Меня. Никогда. Не существовало.



anabella: (цц)
Патриотизм значит просто — убей иноверца.
Эта трещина проходит через моё сердце.




— Ах, не вы... Ну тогда музыкой навеяло.



anabella: (цц)
Как превратить одно расстройство в два без всяких усилий? — Зачитаться тем, как в сообществе лингвисты обсирают свою профессию, и пропустить все адекватные сроки выезда в гости к бабушке, к которой еду уже две недели.

А как вы считаете, человек, страдающий акрибофобией, может заниматься лингвистикой?




...и молодая красивая женщина, моя ровесница, умная и неординарная, имеющая работу по специальности (какую хотела бы я), путешествующая в странные страны (в какие хотела бы я), рожающая детей своему мужчине (как хотела бы я), ведущая такой душераздирающе грустный блог, что в моём нынешнем состоянии можно и разреветься...

...и Лунный принц, с которым мы эмоционально функционируем вовсе не в противофазе (как бывает с Ольгой Александровной, но она сейчас в Балашихе), а совсем даже в унисон, озвучиваем свои гнусные настроения одинаково слово в слово, и никакие километры этому возведению экзистенциального ужаса в квадрат не помеха...




Читая книгу с подзаголовком «лекции по филологии и истории религий», обнаруживаю, что не могу впихнуть в голову разницу между теизмом и пантеизмом... То есть из моего сознания начисто удалён файл с образом границы между понятиями «потусторонний» и «посюсторонний». Изнутри меня эти два выражения видятся даже более цельным явлением, чем «наличие и отсутствие туалетной бумаги».

(Про то, что я от рождения не понимаю, в чём сложность привести к согласию Библию и теорию Дарвина, вообще молчу.)

Сегодня Наташа в очередной раз назвала меня инопланетянкой.

А как вы считаете, лёгкий аутизм можно перепутать с кромешной бездарностью?



anabella: (цц)
...Не думай, что я не понимаю ничтожности слов. Я сталкиваю сама себя в зияющую бездну их абсолютной бессмысленности, бездарности, никчёмности каждый раз, когда я прекращаю трепаться, умничать и шутить — когда я хочу, чтоб к моим словам прилипала хотя бы частичка воющих и сияющих внутри меня эмоций. И каждый раз я глоткой ощущаю, насколько слова кособоки и лживы. Дырявы и серы, будто дешёвая туалетная бумага. Студенисты, плоски, безвкусны.

Я знаю, что такое — чувствовать себя немым. И я знаю, что такое — чувствовать себя немым при иссушающей жажде сказать.



anabella: (цц)
Слова, слова, у меня всегда так много слов. У меня даже бывает такой специфический род истерики, когда, недоплакав, взвинченно говоришь-говоришь о жгуче важном и довольно быстро понимаешь, насколько мало в этих словах смысла, толка, сути, насколько всё не то, и задыхаясь от ужаса, что всё впустую, говоришь-говоришь ещё дальше, больше, бессвязнее, а оно опять всё не то, и совсем не то, и ещё не-тее, и так страшно, и обязательно надо донести, объяснить, рассказать...

А осень... ну такая уж вышла осень... в меру упадническая. Я же говорила, что после такого лета было бы наглостью ожидать высокой осени. Да и возраст у меня нынче чётный — глупо, но он почти всегда немножечко ниже. И теперь на одну чашу весов кладём четыре недели (в общей сложности) бронхита, полное отсутствие ремонта и прочую непродуктивность. На другую чашу — всё-таки взращённый, несмотря на мистические баги, новый компьютер, а также начатое и сильно продвинувшееся исполнение одного плана, за которое я боялась взяться семь (!) лет.

А потом разворачиваемся — и швыряем в эту стремящуюся к равновесию конструкцию последними десятью днями ноября, самого шизофренического месяца в году, швыряем, не глядя, как Киса купленные баранки, — серебряную маску и рыжие сапоги, неразменные роллы и неиссякаемые морсы, залепленные снегом Гагарина, Волгоградку и Новый Арбат, стылую Ягодку и утку по-пекински, чудовищного Бонда и прекрасного «Бумажного солдата», нежность до дереализации и боль до видений, и докучи — поверх всего — старое цветастое домашнее платье с запахом сигарет на двоих и постели на двоих.




Поздним вечером тридцатого ноября выяснилось с леденящей отчётливостью, что очень длинная жизнь действительно умещается в одно-единственное мгновение. Кроме которого ничего нет. Моргнёшь — и дух вон.



   

Sunday, 30 November 2008 22:24
anabella: (цц)
 
 
 
 



anabella: (цц)
Люди, сука, всегда недовольны! Ну всегда недовольны!

Когда у человека несчастная любовь — он, сука, недоволен: а что это тот вот меня не любит, а?! не любит меня, какое ж горе-то!

Когда любовь счастливая, но находится за две тыщи километров — человек, сука, недоволен: что это такое?! почему там, а не здесь, рядом со мной?!

Когда любовь мало того, что счастливая, так и ещё и рядом, но тут им вдруг вздумалось поругаться, человек сразу думает: как же это — ругаться со мной?! больно и неприятно! Опять он, сука, недоволен.

А мы, буддисты, вас предупреждали: жизнь есть дуккха, сиречь страдание. А не что-нибудь. Оно же неудовлетворённость.

И прямо так иногда хочется пришибить этого человека уже. Чтоб, сука, не страдал. Но как его пришибёшь — у него ж метафизическая интоксикация, он чуть не с тринадцати лет Лазаревым с Гиппенрейтер зачитывается, он-то знает, как это опасно — ненавидеть человеческое в себе...




В пять утра я стою на коленях перед свежевымытым чёрным стеклом окна. Я шепчу: «Господи, прости мне прегрешения мои, вольныя и невольныя. Господи, помилуй мя. Ты же знаешь меня, как никто, у меня же слова в устах, голова в кустах, а Уран как есть в Пятом Доме. У меня же процессы торможения десятикратно и утомительно длиннее процессов возбуждения. Я же натура восприимчивая и впечатлительная, я как представлю себе всё это в красках, так душа из меня рвётся вовне, туда, где ни рук, ни ног, ни биографии, ни географии, ни действия, ни противодействия. Это у меня, у меня метафизическая интоксикация, я давно и хорошенько в курсе, что все наши скоротечные минуты счастья абсолютно равноценны затяжным минутам нашей боли. Что — есть так и никак иначе. Я знаю. Но ты всё-таки помилуй мя, вразуми и утешь, спаси и освободи... Мне это очень нужно.» И отражение в чёрном мокром стекле смотрит на меня молча — отражение того, который знает меня, как никто, с кем только и можно говорить всерьёз и до дна, кого можно попросить о самом важном. Кто всегда отзовётся.



anabella: (ми)
В те несколько дней до последнего отъезда у меня был один явный, кристально осознаваемый и в каком-то роде даже магически приятный страх (я многим про него рассказывала) — что я схожу с поезда в Симферополе и отчётливо понимаю, что мне всё это приснилось. Что никто меня не ждёт, не встречает, и вообще ни одного знакомого в радиусе тысячи километров вокруг. И стою я на вечернем перроне среди толпы желающих отдохнуть и уже отдохнувших, а также носильщиков и таксистов — стою я себе, в старых драных джинсах, за спиной у меня полтора рюкзака, в кошельке три сотни российских денег, в руках большой игрушечный белый кот и букет порядком подувядших ромашек, который мне Машари вручила на Курском вокзале, а на шее у меня (подаренный ею же и там же) цветасто-шуточный мужской галстук с картой мира. То есть вид у меня фантастически дурацкий и весьма независимый. Стою, и в груди такая пустота и простор, свобода в смысле, а в голове одна-единственная вялая мысль, что, мол, неплохо бы пойти-найти ближайший ВТБ и разменять карточку с отложенным на свадебное путешествие в Англию в Непал.

Но, знаете, всё вышло совсем по-другому.

И вчера утром я проснулась от физического ощущения рвущегося изнутри текста, рождаемого не чувством даже, а однозначным и серьёзным знанием, что мне всё это — показалось. Всё-всё — и мой белый кот верхом на фикусе, обвешанном мини-юэсбишными проводами, и кривые во всех плоскостях улочки с запахом гниющих арбузных корок, и мой жёлтый лак, и мой тонкий скромный загар... И загадочные, о своём молчащие тайские женщины, и пара смешливых молодых поляков в поисках бумажки для джойнта... И сливовое вино на берегу, и танцующий дервиш, и брызги от разворота скутера, и «Гора самоцветов» в ноутбуке... И эти душные до головокружения, до размытия реальности в колеблющееся марево ночи, когда лишь склонившись над уснувшим в обнимку с белым котом — сразу же немеешь и не можешь двинуть ни пальцем, ни даже зрачком, и трудно вдохнуть, а уж тем более — выдохнуть, и так страшно разбудить, и невозможно — не коснуться...
Это показалось, примерещилось, почудилось, точно-точно, именно так. Конечно же. И всё, что есть у меня — это смиренная, трезвая тоска по тому, чего не было, и незаписанный текст в ритмике древнеславянского плача.



Предлагаю отныне считать мою крышу национальным достоянием, охранять государством как памятник или культурное наследие, а лучше ещё и занести в Красную книгу. А то сама уже, боюсь, не справлюсь.



anabella: (цц)
Нет, ничего я вам не расскажу. Я хоть и всегда готова поддержать любой кипеж братвы, но на почве ума мне давным-давно согнуло мачту.

Это же не вояж был, а маленькая, но очень настоящая жизнь. И соответственная смерть, конечно же. С расчленёнкой, даа. Всё, что осталось от меня, ищите где-то между Карабулаком и Назранью.

А глаза мои отродясь никого, кроме Лейлы, не видели и не видят.



Рецептор

Thursday, 12 June 2008 06:27
anabella: (цц)
Он мог, конечно, высвободиться силой. Но она была как
счастье, как весенняя ночь, как сон о самом главном...
В. Пелевин «Числа»



...иногда читаю то, что пишут некоторые современные мне... живые, реально существующие, человеческие люди... читаю-читаю, удивляюсь вовсю, радуюсь и восторгаюсь...

...и вдруг, накопленная, поднимается из самой глубины душевной памяти, из детства с его верой в чудеса, из архива местечковой внутричерепной передачи «Очевидное-невероятное», из графы «проёбано», из горчичного зерна и.о. искры...

...дикая, смешная, сумасшедшая, перекрывающая вдох надежда: «Так может — всё-таки... прорвёмся?!»

...и я буду гордо цитировать классика, на вопрос «Есть ли жизнь на Марсе?» всем желающим отвечая «Да навалом!»



Profile

anabella: (Default)
anabella

May 2014

M T W T F S S
   123 4
56 7891011
1213 1415 16 1718
192021222324 25
2627 2829 30 31 

Expand Cut Tags

No cut tags

Style Credit